Неточные совпадения
В тоске сердечных угрызений,
Рукою стиснув пистолет,
Глядит на Ленского Евгений.
«Ну, что ж? убит», — решил сосед.
Убит!.. Сим
страшным восклицаньем
Сражен, Онегин с содроганьем
Отходит и
людей зовет.
Зарецкий бережно кладет
На сани труп оледенелый;
Домой везет он
страшный клад.
Почуя мертвого, храпят
И бьются кони, пеной белой
Стальные мочат удила,
И полетели как стрела.
Бесчисленны, как морские пески, человеческие страсти, и все не похожи одна на другую, и все они, низкие и прекрасные, вначале покорны
человеку и потом уже становятся
страшными властелинами его.
Он был бледный, убитый, в том бесчувственно-страшном состоянии, в каком бывает
человек, видящий перед собою черную, неотвратимую смерть, это страшилище, противное естеству нашему…
Быстро все превращается в
человеке; не успеешь оглянуться, как уже вырос внутри
страшный червь, самовластно обративший к себе все жизненные соки.
— Родька… Видишь… Ну… Ах, черт! А ты-то куда хочешь отправиться? Видишь: если все это секрет, то пусть! Но я… я узнаю секрет… И уверен, что непременно какой-нибудь вздор и
страшные пустяки и что ты один все и затеял. А впрочем, ты отличнейший
человек! Отличнейший
человек!..
— Фу, какие вы
страшные вещи говорите! — сказал, смеясь, Заметов. — Только все это один разговор, а на деле, наверно, споткнулись бы. Тут, я вам скажу, по-моему, не только нам с вами, даже натертому, отчаянному
человеку за себя поручиться нельзя. Да чего ходить — вот пример: в нашей-то части старуху-то убили. Ведь уж, кажется, отчаянная башка, среди бела дня на все риски рискнул, одним чудом спасся, — а руки-то все-таки дрогнули: обокрасть не сумел, не выдержал; по делу видно…
В то время, когда происходило описываемое событие, на пограничных местах не было еще никаких таможенных чиновников и объездчиков, этой
страшной грозы предприимчивых
людей, и потому всякий мог везти, что ему вздумалось.
Долго потом все чудился ему
страшный обряд казни и все представлялся этот заживо засыпанный
человек вместе с ужасным гробом.
Тишина и невозмутимое спокойствие царствуют и в нравах
людей в том краю. Ни грабежей, ни убийств, никаких
страшных случайностей не бывало там; ни сильные страсти, ни отважные предприятия не волновали их.
Это не
человек, а машина, и злая машина, когда рассердится, — прибавила она, вспоминая при этом Алексея Александровича со всеми подробностями его фигуры, манеры говорить и его характера и в вину ставя ему всё, что только могла она найти в нем нехорошего, не прощая ему ничего зa ту
страшную вину, которою она была пред ним виновата.
— Хорошо, — сказала она и, как только
человек вышел, трясущимися пальцами разорвала письмо. Пачка заклеенных в бандерольке неперегнутых ассигнаций выпала из него. Она высвободила письмо и стала читать с конца. «Я сделал приготовления для переезда, я приписываю значение исполнению моей просьбы», прочла она. Она пробежала дальше, назад, прочла всё и еще раз прочла письмо всё сначала. Когда она кончила, она почувствовала, что ей холодно и что над ней обрушилось такое
страшное несчастие, какого она не ожидала.
И Степан Аркадьич встал и пошел вниз к новому начальнику. Инстинкт не обманул Степана Аркадьича. Новый
страшный начальник оказался весьма обходительным
человеком, и Степан Аркадьич позавтракал с ним и засиделся так, что только в четвертом часу попал к Алексею Александровичу.
В Соборе Левин, вместе с другими поднимая руку и повторяя слова протопопа, клялся самыми
страшными клятвами исполнять всё то, на что надеялся губернатор. Церковная служба всегда имела влияние на Левина, и когда он произносил слова: «целую крест» и оглянулся на толпу этих молодых и старых
людей, повторявших то же самое, он почувствовал себя тронутым.
Хлопотун он и жила
страшный, а хозяин плохой: взял к себе в управители отставного вахмистра, малоросса, необыкновенно глупого
человека.
Он заметил, что, когда этот длинный
человек приносит потрясающие новости, черные волосы его лежат на голове гладко и прядь их хорошо прикрывает шишку на лбу, а когда он сообщает менее
страшное — волосы у него растрепаны, шишку видно.
Артиста этого он видел на сцене театра в царских одеждах трагического царя Бориса, видел его безумным и
страшным Олоферном, ужаснейшим царем Иваном Грозным при въезде его во Псков, — маленькой, кошмарной фигуркой с плетью в руках, сидевшей криво на коне, над людями, которые кланялись в ноги коню его; видел гибким Мефистофелем, пламенным сарказмом над людями, над жизнью; великолепно, поражающе изображал этот
человек ужас безграничия власти.
Есть что-то
страшное в том, что
человек этот обыкновенен, как все тут, в огнях, в дыму, —
страшное в том, что он так же прост, как все
люди, и — не похож на
людей.
Настоящий народ Клим воображал неисчислимой толпой
людей огромного роста, несчастных и
страшных, как чудовищный нищий Вавилов.
Клим Самгин думал, что было бы хорошо, если б кто-то очень внушительный, даже —
страшный крикнул на этих
людей...
— Они там напились, орали ура, как японцы, — такие, знаешь. Наполеоны-победители, а в сарае
люди заперты, двадцать семь
человек, морозище
страшный, все трещит, а там, в сарае, раненые есть. Все это рассказал мне один знакомый Алины — Иноков.
А рабочие шли все так же густо, нестройно и не спеша; было много сутулых, многие держали руки в карманах и за спиною. Это вызвало в памяти Самгина снимок с чьей-то картины, напечатанный в «Ниве»: чудовищная фигура Молоха, и к ней, сквозь толпу карфагенян, идет, согнувшись, вереница
людей, нанизанных на цепь, обреченных в жертву
страшному богу.
— Передавили друг друга.
Страшная штука. Вы — видели? Черт… Расползаются с поля
люди и оставляют за собой трупы. Заметили вы: пожарные едут с колоколами, едут и — звонят! Я говорю: «Подвязать надо, нехорошо!» Отвечает: «Нельзя». Идиоты с колокольчиками… Вообще, я скажу…
Смотрел я на всю эту суматоху и дивился: «Вот привычные
люди, у которых никаких «
страшных» минут не бывает, а теперь как будто боятся! На мели: велика важность! Постоим, да и сойдем, как задует ветер посвежее, заколеблется море!» — думал я, твердо шагая по твердой палубе. Неопытный слепец!
Но не на море только, а вообще в жизни, на всяком шагу, грозят нам опасности, часто, к спокойствию нашему, не замечаемые. Зато, как будто для уравновешения хорошего с дурным, всюду рассеяно много «
страшных» минут, где воображение подозревает опасность, которой нет. На море в этом отношении много клеплют напрасно, благодаря «
страшным», в глазах непривычных
людей, минутам. И я бывал в числе последних, пока не был на море.
Я удивляюсь, — прибавил Вандик, оглядываясь по сторонам, — что их нет сегодня: они стадами скачут по скалам, и лишь завидят
людей и лошадей, поднимают
страшный крик».
— Конституция, доложу я вам, почтеннейшая моя Марфа Терентьевна, — говорил он купчихе Распоповой, — вовсе не такое уж пугало, как
люди несмысленные о сем полагают. Смысл каждой конституции таков: всякий в дому своем благополучно да почивает! Что же тут, спрашиваю я вас, сударыня моя,
страшного или презорного? [Презорный — презирающий правила или законы.]
Страшная масса исполнительности, действующая как один
человек, поражала воображение.
Окно брякнуло с шумом; стекла, звеня, вылетели вон, и
страшная свиная рожа выставилась, поводя очами, как будто спрашивая: «А что вы тут делаете, добрые
люди?»
Одиноко сидел в своей пещере перед лампадою схимник и не сводил очей с святой книги. Уже много лет, как он затворился в своей пещере. Уже сделал себе и дощатый гроб, в который ложился спать вместо постели. Закрыл святой старец свою книгу и стал молиться… Вдруг вбежал
человек чудного,
страшного вида. Изумился святой схимник в первый раз и отступил, увидев такого
человека. Весь дрожал он, как осиновый лист; очи дико косились;
страшный огонь пугливо сыпался из очей; дрожь наводило на душу уродливое его лицо.
Та мука для него будет самая
страшная: ибо для
человека нет большей муки, как хотеть отмстить и не мочь отмстить».
И
люди обрадовались, что их вновь повели как стадо и что с сердец их снят наконец столь
страшный дар, принесший им столько муки.
— Какие
страшные трагедии устраивает с
людьми реализм! — проговорил Митя в совершенном отчаянии. Пот лился с его лица. Воспользовавшись минутой, батюшка весьма резонно изложил, что хотя бы и удалось разбудить спящего, но, будучи пьяным, он все же не способен ни к какому разговору, «а у вас дело важное, так уж вернее бы оставить до утреца…». Митя развел руками и согласился.
Но в своей горячей речи уважаемый мой противник (и противник еще прежде, чем я произнес мое первое слово), мой противник несколько раз воскликнул: „Нет, я никому не дам защищать подсудимого, я не уступлю его защиту защитнику, приехавшему из Петербурга, — я обвинитель, я и защитник!“ Вот что он несколько раз воскликнул и, однако же, забыл упомянуть, что если
страшный подсудимый целые двадцать три года столь благодарен был всего только за один фунт орехов, полученных от единственного
человека, приласкавшего его ребенком в родительском доме, то, обратно, не мог же ведь такой
человек и не помнить, все эти двадцать три года, как он бегал босой у отца „на заднем дворе, без сапожек, и в панталончиках на одной пуговке“, по выражению человеколюбивого доктора Герценштубе.
Вместо твердого древнего закона — свободным сердцем должен был
человек решать впредь сам, что добро и что зло, имея лишь в руководстве твой образ пред собою, — но неужели ты не подумал, что он отвергнет же наконец и оспорит даже и твой образ и твою правду, если его угнетут таким
страшным бременем, как свобода выбора?
На месте храма твоего воздвигнется новое здание, воздвигнется вновь
страшная Вавилонская башня, и хотя и эта не достроится, как и прежняя, но все же ты бы мог избежать этой новой башни и на тысячу лет сократить страдания
людей, ибо к нам же ведь придут они, промучившись тысячу лет со своей башней!
Четвертый гость был совсем уже старенький, простенький монашек, из беднейшего крестьянского звания, брат Анфим, чуть ли даже не малограмотный, молчаливый и тихий, редко даже с кем говоривший, между самыми смиренными смиреннейший и имевший вид
человека, как бы навеки испуганного чем-то великим и
страшным, не в подъем уму его.
И вот, убедясь в этом, он видит, что надо идти по указанию умного духа,
страшного духа смерти и разрушения, а для того принять ложь и обман и вести
людей уже сознательно к смерти и разрушению, и притом обманывать их всю дорогу, чтоб они как-нибудь не заметили, куда их ведут, для того чтобы хоть в дороге-то жалкие эти слепцы считали себя счастливыми.
И даже в эту
страшную войну, когда русское государство в опасности, нелегко русского
человека довести до сознания этой опасности, пробудить в нем чувство ответственности за судьбу родины, вызвать напряжение энергии.
Объяснение
страшных катастроф в жизни
людей Божьим гневом и наказанием невыносимо.
Можно установить четыре периода в отношении
человека к космосу: 1) погружение
человека в космическую жизнь, зависимость от объектного мира, невыделенность еще человеческой личности,
человек не овладевает еще природой, его отношение магическое и мифологическое (примитивное скотоводство и земледелие, рабство); 2) освобождение от власти космических сил, от духов и демонов природы, борьба через аскезу, а не технику (элементарные формы хозяйства, крепостное право); 3) механизация природы, научное и техническое овладение природой, развитие индустрии в форме капитализма, освобождение труда и порабощение его, порабощение его эксплуатацией орудий производства и необходимость продавать труд за заработную плату; 4) разложение космического порядка в открытии бесконечно большого и бесконечно малого, образование новой организованности, в отличие от органичности, техникой и машинизмом,
страшное возрастание силы
человека над природой и рабство
человека у собственных открытий.
В новом советском
человеке происходит не только
страшное умаление свободы, но исчезает самый вкус свободы, самое понимание того, что такое свобода.
Происходит
страшное ускорение времени, быстрота, за которой
человек не может угнаться.
Тот животный
человек, который жил в нем, не только поднял теперь голову, но затоптал себе под ноги того духовного
человека, которым он был в первый приезд свой и даже сегодня утром в церкви, и этот
страшный животный
человек теперь властвовал один в его душе.
Ему ясно стало теперь, что всё то
страшное зло, которого он был свидетелем в тюрьмах и острогах, и спокойная самоуверенность тех, которые производили это зло, произошло только оттого, что
люди хотели делать невозможное дело: будучи злы, исправлять зло.
Из подъездов и ворот, призывая друг друга, выбегали и из окон вывешивались
люди и неподвижно и молча глядели на
страшное шествие.
Он вспомнил, как он когда-то гордился своей прямотой, как ставил себе когда-то правилом всегда говорить правду и действительно был правдив, и как он теперь был весь во лжи — в самой
страшной лжи, во лжи, признаваемой всеми
людьми, окружающими его, правдой.
Их было так много, так они были однообразны и в такие особенные странные условия они были поставлены, что Нехлюдову казалось, что это не
люди, а какие-то особенные,
страшные существа.
Нехлюдов вспомнил о всех мучительных минутах, пережитых им по отношению этого
человека: вспомнил, как один раз он думал, что муж узнал, и готовился к дуэли с ним, в которой он намеревался выстрелить на воздух, и о той
страшной сцене с нею, когда она в отчаянии выбежала в сад к пруду с намерением утопиться, и он бегал искать ее.
Узнав ближе тюрьмы и этапы, Нехлюдов увидал, что все те пороки, которые развиваются между арестантами: пьянство, игра, жестокость и все те
страшные преступления, совершаемые острожниками, и самое людоедство — не суть случайности или явления вырождения, преступного типа, уродства, как это наруку правительствам толкуют тупые ученые, а есть неизбежное последствие непонятного заблуждения о том, что
люди могут наказывать других.
Все другие муки глубоко хоронились у ней в душе. На очереди стояла
страшная битва насмерть с новой бедой: что бабушка? Райский успел шепнуть ей, что будет говорить с Татьяной Марковной вечером, когда никого не будет, чтоб и из
людей никто не заметил впечатления, какое может произвести на нее эта откровенность.